Неточные совпадения
Наконец, я, по крайней мере, вдвое сильнее вас и, кроме того, мне бояться нечего, потому что вам и потом нельзя жаловаться: ведь не захотите же вы
предать в самом деле вашего
брата?
Она никак не могла бы выразить тот ход мыслей, который заставлял ее улыбаться; но последний вывод был тот, что муж ее, восхищающийся
братом и унижающий себя
пред ним, был неискренен. Кити знала, что эта неискренность его происходила от любви к
брату, от чувства совестливости за то, что он слишком счастлив, и в особенности от неоставляющего его желания быть лучше, — она любила это в нем и потому улыбалась.
Он ожидал, что сам испытает то же чувство жалости к утрате любимого
брата и ужаса
пред смертию, которое он испытал тогда, но только в большей степени.
Предсказание Марьи Николаевны было верно. Больной к ночи уже был не в силах поднимать рук и только смотрел
пред собой, не изменяя внимательно сосредоточенного выражения взгляда. Даже когда
брат или Кити наклонялись над ним, так, чтоб он мог их видеть, он так же смотрел. Кити послала за священником, чтобы читать отходную.
За несколько недель
пред этим Левин писал
брату, что по продаже той маленькой части, которая оставалась у них неделенною в доме,
брат имел получить теперь свою долю, около 2000 рублей.
Вид
брата и близость смерти возобновили в душе Левина то чувство ужаса
пред неразгаданностью и вместе близостью и неизбежностью смерти, которое охватило его в тот осенний вечер, когда приехал к нему
брат.
Вронский умышленно избегал той избранной, великосветской толпы, которая сдержанно и свободно двигалась и переговаривалась
пред беседками. Он узнал, что там была и Каренина, и Бетси, и жена его
брата, и нарочно, чтобы не развлечься, не подходил к ним. Но беспрестанно встречавшиеся знакомые останавливали его, рассказывая ему подробности бывших скачек и расспрашивая его, почему он опоздал.
Пред самым только отъездом Николай поцеловался с ним и сказал, вдруг странно серьезно взглянув на
брата...
В гимназии она считалась одной из первых озорниц, а училась небрежно. Как
брат ее, она вносила в игры много оживления и, как это знал Клим по жалобам на нее, много чего-то капризного, испытующего и даже злого. Стала еще более богомольна, усердно посещала церковные службы, а в минуты задумчивости ее черные глаза смотрели на все таким пронзающим взглядом, что Клим робел
пред нею.
Лидия, все еще сердясь на Клима, не глядя на него, послала
брата за чем-то наверх, — Клим через минуту пошел за ним, подчиняясь внезапному толчку желания сказать Борису что-то хорошее, дружеское, может быть, извиниться
пред ним за свою выходку.
Дмитрий явился в десятом часу утра, Клим Иванович еще не успел одеться. Одеваясь, он посмотрел в щель неприкрытой двери на фигуру
брата. Держа руки за спиной, Дмитрий стоял
пред книжным шкафом, на сутулых плечах висел длинный, до колен, синий пиджак, черные брюки заправлены за сапоги.
Смутно поняв, что начал он слишком задорным тоном и что слова, давно облюбованные им, туго вспоминаются, недостаточно легко идут с языка, Самгин на минуту замолчал, осматривая всех. Спивак, стоя у окна, растекалась по тусклым стеклам голубым пятном.
Брат стоял у стола, держа
пред глазами лист газеты, и через нее мутно смотрел на Кутузова, который, усмехаясь, говорил ему что-то.
— Слушай, я выпущу тебя; но если ты меня обманываешь, — сказала Катерина, остановившись
пред дверью, — и, вместо того чтобы покаяться, станешь опять
братом черту?
— Иване! не выберу я ему скоро казни; выбери ты сам ему казнь!» Долго думал Иван, вымышляя казнь, и наконец, сказал: «Великую обиду нанес мне сей человек:
предал своего
брата, как Иуда, и лишил меня честного моего рода и потомства на земле.
Цели этой девушки были благороднейшие, он знал это; она стремилась спасти
брата его Дмитрия,
пред ней уже виноватого, и стремилась из одного лишь великодушия.
А однако, передать ей поручение было видимо теперь тяжелее, чем давеча: дело о трех тысячах было решено окончательно, и
брат Дмитрий, почувствовав теперь себя бесчестным и уже безо всякой надежды, конечно, не остановится более и ни
пред каким падением.
Слушай: если два существа вдруг отрываются от всего земного и летят в необычайное, или по крайней мере один из них, и
пред тем, улетая или погибая, приходит к другому и говорит: сделай мне то и то, такое, о чем никогда никого не просят, но о чем можно просить лишь на смертном одре, — то неужели же тот не исполнит… если друг, если
брат?
Надо всем стоял, как гора, главный, роковой и неразрешимый вопрос: чем кончится у отца с
братом Дмитрием
пред этою страшною женщиной?
Такая степень мнительности Мити, такая степень недоверия его даже к нему, к Алеше, — все это вдруг раскрыло
пред Алешей такую бездну безвыходного горя и отчаяния в душе его несчастного
брата, какой он и не подозревал прежде.
— Получил от Смердякова, от убийцы, вчера. Был у него
пред тем, как он повесился. Убил отца он, а не
брат. Он убил, а я его научил убить… Кто не желает смерти отца?..
У Алеши вдруг мелькнуло воспоминание, что, уходя вчера от
брата из беседки, он увидел, или как бы мелькнула
пред ним влево у забора садовая зеленая низенькая старая скамейка между кустами.
Лишь один только младший сын, Алексей Федорович, уже с год
пред тем как проживал у нас и попал к нам, таким образом, раньше всех
братьев.
Дмитрий задумался, потому что ничего не мог припомнить, что бы такое ему обещал, ответил только письмом, что изо всех сил себя сдержит «
пред низостью», и хотя глубоко уважает старца и
брата Ивана, но убежден, что тут или какая-нибудь ему ловушка, или недостойная комедия.
И вспомнил я тут моего
брата Маркела и слова его
пред смертью слугам: «Милые мои, дорогие, за что вы мне служите, за что меня любите, да и стою ли я, чтобы служить-то мне?» — «Да, стою ли», — вскочило мне вдруг в голову.
— То-то
брат, такие такими и остаются, они не смиряются
пред судьбой. Так ты думаешь, что я не буду ее вечно любить?
«Он должен во всем уподобиться
братьям, чтобы быть милостивым и верным первосвященником
пред Богом, для умилостивления за грехи народа.
— Этим образом благословил меня
пред своей кончиной наш родитель, поручая мне и покойному
брату Петру печься об вас и быть вашим отцом в замену его… если б покойный родитель наш знал ваше поведение против старшего
брата…
Рассказывали, что та икона во время патриарха Никона находилась в Соловецком монастыре и что во время возмущения в среде соловецкой
братии, когда не оставалось более никакой надежды на избавление обители от окруживших ее царских войск,
пред ней на молитве стоял дивный инок Арсений.
— Злобность и вражда ближних Господу противны, — учительно сказала Манефа. — Устами царя Давыда он вещает: «Се что добро или что красно, но еже жити
братии вкупе». Очень-то дяде не противься: «
Пред лицом седого восстани и почти лицо старче…» Он ведь тебе кровный, дядя родной. Что-нибудь попусти, в чем-нибудь уступи.
По завету преподобного,
братия предала его тело земле возле Святого ключа и над могилой поставила часовенку.
Даже в те часы, когда совершенно потухает петербургское серое небо и весь чиновный народ наелся и отобедал, кто как мог, сообразно с получаемым жалованьем и собственной прихотью, — когда всё уже отдохнуло после департаментского скрипенья перьями, беготни, своих и чужих необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно, больше даже, чем нужно, неугомонный человек, — когда чиновники спешат
предать наслаждению оставшееся время: кто побойчее, несется в театр; кто на улицу, определяя его на рассматриванье кое-каких шляпенок; кто на вечер — истратить его в комплиментах какой-нибудь смазливой девушке, звезде небольшого чиновного круга; кто, и это случается чаще всего, идет просто к своему
брату в четвертый или третий этаж, в две небольшие комнаты с передней или кухней и кое-какими модными претензиями, лампой или иной вещицей, стоившей многих пожертвований, отказов от обедов, гуляний, — словом, даже в то время, когда все чиновники рассеиваются по маленьким квартиркам своих приятелей поиграть в штурмовой вист, прихлебывая чай из стаканов с копеечными сухарями, затягиваясь дымом из длинных чубуков, рассказывая во время сдачи какую-нибудь сплетню, занесшуюся из высшего общества, от которого никогда и ни в каком состоянии не может отказаться русский человек, или даже, когда не о чем говорить, пересказывая вечный анекдот о коменданте, которому пришли сказать, что подрублен хвост у лошади Фальконетова монумента, — словом, даже тогда, когда всё стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался никакому развлечению.
Москва, узнавшая во всех мельчайших подробностях перипетии неслыханной в летописях истории борьбы из-за отречения от власти, происходившей в течение этих дней в недрах царственной семьи, чисто русским сердцем оценила это самоотвержение и подчинение долгу двух великодушных
братьев и каждому из них с сердечною готовностью и искренностью принесла
пред алтарем свои верноподданнические чувства.
Да скрыть-то нельзя-с! потому что кто его знает? может, он и в другом месте попадется, так и тебя заодно уж оговорит, а наш
брат полицейский тоже свинья не последняя: не размыслит того, что товарища на поруганье
предавать не следует — ломит себе на бумагу асе, что ни сбрешут ему на допросе! ну, и не разделаешься с ним, пожалуй, в ту пору…
— Так вот, сестра, что такое твой христианский бог! Он приказывает щадить врагов для того, чтоб они потом могли
предавать таким адским мучениям твоих
братьев?.. Спасибо тебе, сестра!.. Оо-о!.. Если бы я тебя тогда не послушался, мы были бы теперь свободны, были бы на родине… Ооооооо!..
— Ведаю себя чистым
пред богом и
пред государем, — ответствовал он спокойно, —
предаю душу мою господу Иисусу Христу, у государя же прошу единой милости: что останется после меня добра моего, то все пусть разделится на три части: первую часть — на церкви божии и на помин души моей; другую — нищей
братии; а третью — верным слугам и холопям моим; а кабальных людей и рабов отпускаю вечно на волю! Вдове же моей прощаю, и вольно ей выйти за кого похочет!
— Полно бога гневить, Максим Григорьич! — прервал его Серебряный, — чем ты не
брат мне? Знаю, что мой род честнее твоего, да то дело думное и разрядное; а здесь, перед татарами, в чистом поле, мы равны, Максим Григорьич, да везде равны, где стоим
пред богом, а не
пред людьми. Побратаемся, Максим Григорьич!
Вся
братья поверглась на колена
пред новым образом, и умиленный настоятель произнес: «Нет, нельзя человеку с помощью одного человеческого искусства произвести такую картину: святая, высшая сила водила твоею кистью, и благословенье небес почило на труде твоем».
«Итак, если ты принесешь дар твой к жертвеннику и там вспомнишь, что
брат твой имеет что-нибудь против тебя, оставь там дар твой
пред жертвенником и пойди прежде примирись с
братом твоим, и тогда приди и принеси дар твой» (Матф. V, 23 — 24).
Явился сам митрополит
С хоругвями, с крестом:
«Покайтесь,
братия! — гласит, —
Падите
пред царем!»
Солдаты слушали, крестясь,
Но дружен был ответ:
«Уйди, старик! молись за нас!
Тебе здесь дела нет...
С ней и над ней загодя совершалась казнь отрицания, неотразимая для всякого отрицателя, посягнувшего на все святое души, но не лишенного того, что называется натурой. Она вкушала муки духовного нищенства, и в этом было ее преимущество
пред Гордановым и
братией, и в этом же заключалось и сугубое несчастие, ибо естественная природа зла, порождающая одно зло из другого, не пускала ее назад.
У Бодростиной дрожат веки, грудь подымается, и она хочет вскрикнуть: «
брат! Гриша!», но открывает глаза… Ее комната освещена жарким светом изменчивого утра, девушка стоит
пред Глафирой Васильевной и настойчиво повторяет ей: «Сударыня, вас ждут Генрих Иванович Ропшин».
Лариса переступила порог и огляделась. Потом она сделала шаг вперед и, робко заглянув за ширму, остолбенела:
пред нею стоял Горданов, а ее
брат в то же мгновение запер дверь на замок и положил ключ в карман.
— Проще? Это все просто. Я спал
пред окном в Москве, и в пуке лунного луча ко мне сходил мой
брат, который был в то время на Кавказе. Я встал и записал тот час, и это был…
В три-четыре дня, которые Глафира провела в Петербурге, она виделась только с
братом и остальное время все почти была дома безвыходно. Один раз лишь,
пред самым отъездом, она была опять у генерала, благодарила его за участие, рассказала ему, что все дело кончено миролюбиво, и ни о чем его больше не просила.
Подозеров имел
пред глазами живое доказательство, что такая ревность возможна, и ревнивая выходка Лары была для него противнее известной ему ревности ее
брата в Павловском парке и сто раз недостойнее ревности генерала Синтянина.
— Ты очень добр ко мне. Я,
брат, всегда сознавался, что я
пред тобою нуль в таких делах, где нужно полное презрение к преданию: но ведь зато ты и был вождь, и пользовался и уважением и славой, тобой заслуженными, и я тебе не завидовал.
Вместе с тем Глафира надеялась проследить с помощию
брата: не
предал ли ее где-нибудь Горданов.
Он читает, а они повторяют: обещаюсь и клянусь всемогущим богом
пред святым его Евангелием… и т. д. защищать, т. е. убивать всех тех, кого мне велят, и делать всё то, что мне велят те люди, которых я не знаю и которым я нужен только на то, чтобы совершать те злодеяния, которыми они держатся в своем положении и которыми угнетают моих
братьев.
— Постой тут, Гаврик, — сказала девушка и, оставив
брата у двери, прошла в комнату. Лунёв толкнул к ней табурет. Она села. Павел ушёл в магазин, Маша пугливо жалась в углу около печи, а Лунёв неподвижно стоял в двух шагах
пред девушкой и всё не мог начать разговора.
В это время
пред ним явилась ещё женщина — сестра Гаврика, иногда забегавшая в лавочку посмотреть на
брата.